?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



В свое время меня удивило несоответствие русского перевода оригиналу книжки Хемингуэя "Moveable Feast" ("Праздник, который всегда с тобой"). Нет, по смыслу правильно, но магия текста отсутствует напрочь. Впрочем, не мне с моим корявым подобием понимания языка Шекспира и Джоржа Буша Младшего об этом судить. Вот вам секреты писательского ремесла Хемингуэя.
Официант принес кофе, я достал из кармана пиджака блокнот и карандаш и принялся писать. Я писал о том, как было у нас в Мичигане, и поскольку день был холодный, ветренный и неуютный, он получился таким же и в рассказе.

Закончив рассказ, я всегда чувствовал себя опустошенным, мне бывало грустно и радостно, как после близости с женщиной, и я был уверен, что рассказ получился очень хороший, но насколько хороший - это я мог узнать, только перечитав его на следующий день.

Я всегда работал до тех пор, пока мне не удавалось чего-то добиться, и всегда останавливал работу, уже зная, что должно произойти дальше. Это давало мне разгон на завтра.
Но иногда, принимаясь за новый рассказ и никак не находя начала, я садился перед камином, выжимал сок из кожуры мелких апельсинов прямо в огонь и смотрел на голубые вспышки пламени. Или стоял у окна, глядя на крыши Парижа и думал: "не волнуйся. Ты писал прежде, Напишешь и теперь.Тебе нужно написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую ты знаешь". И в конце концов я писал настоящую фразу, а за ней уже шло все остальное. Тогда это было легко, потому что всегда из виденного, слышанного, пережитого всплывала одна настоящая фраза. Если же я старался писать изысканно и витиевато, как некоторые авторы, то убеждался, что могу безболезненно вычеркнуть все эти украшения, выбросить их и начать повествование с настоящей простой фразы, которую я уже написал.

Я решил, что напишу по рассказу обо всем, что знаю. Я старался придерживаться этого правила всегда, когда писал, и это очень дисциплинировало.

Кроме того, я научился не думать, о чем пишу, с той минуты, как прекращал работу, и до той минуты, пока на следующий день не начинал писать снова. Таким образом, мое подсознание продолжало работать над рассказом, но при этом я мог слушать других, все примечать, узнавать что-то новое, а чтобы отогнать мысли о работе - читать.

Живопись Сезанна научила меня тому, что одних настоящих простых фраз мало, чтобы придать рассказу ту объемность и глубину, какой я пытался достичь. Я учился у него очень многому, но не мог бы внятно объяснить, чему именно. Кроме того, это тайна.

После работы мне было необходимо читать. Потому что если все время думать о работе, можно к ней утратить интерес еще до того, как сядешь на другой день за стол.
Я уже научился никогда не опустошать до дна кладезь творческой мысли и всегда прекращал писать, когда на донышке еще что-то оставалось, чтобы за ночь питающие его источники успели вновь его наполнить.

Это был очень незамысловатый рассказ "Не в сезон", и я опустил настоящий конец, заключавшийся в том, что старик повесился. Я опустил его согласно своей новой теории: можно опускать что угодно при условии, если ты знаешь, что опускаешь, - тогда это лишь укрепляет сюжет и читатель чувствует, что за написанным есть что-то еще не раскрытое.

Ну что ж, подумал я, теперь я пишу рассказы, которых никто не понимает. Это совершенно ясно. И уж совершенно несомненно то, что на них нет спроса. Но их поймут - точно так, как это бывает с картинами. Нужны лишь время и вера в себя.

Голод хорошо дисциплинирует и многому учит. И до тех пор, пока читатели не понимают этого, ты впереди них.

Я знал, что должен написать роман, но эта задача казалась непосильной, раз мне с трудом давались даже абзацы, которые были лишь выжимкой того, из чего делаются романы. Нужно попробовать писать более длинные рассказы, словно тренируясь к бегу на более длинную дистанцию.

С тех пор, как я изменил свою манеру письма и начал избавляться от приглаживания и попробовал создавать, вместо того, чтобы описывать, писать стало радостью. Но это было отчаянно трудно и я не знал, смогу ли написать такую большую вешь, как роман. Нередко на один абзац уходило целое утро.

Когда я писал свой роман, тот, который украли (...), я еще не утратил лирической легкости юности, такой же непрочной и обманчивой, как сама юность. Я понимал, что, может быть, и хорошо, что этот роман пропал, но помнил и другое: я должен написать новый. Но начну я его лишь тогда, когда уже не смогу больше откладывать. Будь я проклят, если напишу роман только ради того, чтобы обедать каждый день! Я начну его, когда не смогу заниматься ничем другим и иного выбора у меня не будет. Пусть потребность становится все настоятельнее. А тем временем, я напишу длинный рассказ о том, что знаю лучше всего.

Синие блокноты, два карандаша и точилка (карманный нож слишком быстро съедает карандаш), мраморные столики, запах раннего утра, свежий и всеочищающий, да немного удачи - вот и все, что требовалось.




promo stabbut february 24, 2016 19:28 8
Buy for 50 tokens
Узнав, куда я собираюсь ранним воскресным утром, дети понимающе закивали головами. Признали, что это круто и выразили легкое сожаление, что не могут составить компанию. А старшая еще и оперативно откопала в сети цитату из Мандельштама: Зимуют пароходы, на припеке Зажглось каюты толстое стекло.…